25.09.2026

 

В моем норильском детстве двор наш делился на лётчиков и моряков. Склонялся я к морякам, но из-за плохого зрения мечту эту оставил. Отец брал меня в тундру с пятилетнего возраста. Мы плавали на моторной лодке, ходили на лыжах, спали в самодельной палатке на еловых ветках. Школу я заканчивал в Москве. Мой одноклассник Миша Коняхин рассказал о географическом факультете МГУ и Школе ЮНГ. Юным географом удалось побыть два года (вместо трех), но процесс познания географической науки уже пошёл, и остановить его было невозможно.

Начальником Школы ЮнГ в то время был А.Е. Снопков. Несколько раз в год юнги под его руководством ездили на короткие полевые практики в Сатино и Красновидово, рассказывал он интересно, а в отношении дисциплины держал нас крепко. Он же слушал и первые наши гитарные изыски. Говорят, что и сам Александр Ефимович на гитаре играл неплохо.

С нами занимались студенты-геоморфологи Саша Нычкин и Серёга Барсуков. Красоту своей науки они нам и открыли, поэтому выбор, на какую кафедру идти, произошел потом как бы сам собой. В плане полевых юнговских работ больше всего запомнилась поездка  на Красновидовскую базу факультета в январские каникулы 1971 года. Руководил ею Александр Васильевич Шумилов, океанолог, принимавший участие в научно-исследовательских рейсах в Арктику. В морозы он бегал на лыжах без шапки и палок, чем вызывал у меня, северянина, огромное уважение и даже зависть.

На Можайском море в минус 42 по Цельсию мы сверлили и долбили пешнями толстый лёд, мерили в майнах стратификацию температуры и минерализацию воды, а бытовые неудобства только добавляли романтики в работу.

АлВас, так его все называли, участвовал в высокоширотных лыжных походах Дмитрия Шпаро, написал несколько книг о Севере, в том числе в соавторстве с Ю. Сенкевичем и Д. Шпаро. Занимался поисками пропавшей  экспедиции В. Русанова на шхуне «Геркулес», а мне довелось попасть на Западный Таймыр, где погиб экипаж шхуны, только через много лет. Очень хорошо помню и уважаю нашего первого полевого начальника.

История географических открытий в Арктике интересовала меня с момента, когда я в первом классе прочитал книжку «Тайна мыса Входного» о гибели Никифора Бегичева, а потом роман В. Каверина «Два капитана». В романе было всё: отчаянная работа, лишения и достижение цели, и большая любовь. И ещё, тайна, которая рано или поздно раскрывается. Думалось, что всё это у нас впереди.

 

А во время летней экспедиции в Красновидово я познакомился с группой геоморфологов будущего выпуска 1973 года, живших в соседней палатке. Как-то вечером я набрался храбрости, постучал по брезенту и напросился послушать песни. Потом сам что-то спел. Потом мне налили водки. Портвейн не для геоморфологов! Это были Костя Воскресенский, Саша Нычкин, Серёга Барсуков, Гена Дрейер, Гена Пушко, Лёша Вишняков, Толя Отмахов, Олег Катагощин. Это была дружная ватага. В Красновидео я познакомился ещё с одним геоморфологом - Геннадием Афанасьевичем Шубиным, он утверждает, что учил меня пить спирт. Общаемся мы до сих пор.

Заходил к нам в юнговскую палатку и Евгений Иванович Никулин со своей песенкой «Милая моя бежит…»

 

Проходной балл на географический факультет в 1971 году - год моего  поступления — был 14, которые я благополучно набрал. С Мишей Коняхиным мы стали однокурсниками, впоследствии он пошёл на кафедру криолитологии.

На курсе мы оказались вместе с Серёжей (Сергеем Ивановичем) Болысовым, с которым были уже знакомы по Школе ЮНГ. С Ваней, Иваном Георгиевичем, Джухой познакомились в сентябре - попали в одну группу, где собралось нас, будущих геоморфологов, довольно много: Володя Титов, Алла Бабогло (впоследствии Гладкова), Андрей Глазовский.

 

Лекции в первом семестре были общие и проходили, в основном, в аудитории 2109. Общую геологию читал профессор геологического факультета Георгий Петрович Горшков, автор учебника по общей геологии. Он обладал превосходным чувством юмора и был похож на французского актера Жана Габена. Первым экзаменом была общая геология, и тринадцати счастливчикам он автоматом поставил пятёрки за прилежное изучение горных пород на практических занятиях. Я был последним, тринадцатым, в очереди, и Горшков, уже устав привставать со стула и пожимать руки, не глядя на меня, протянул руку, куда я свою, конечно же, и вложил. Он с интересом посмотрел на меня и произнес:

- А теперь зачётку!

 

Весной на факультете проходил конкурс песни. Играющих и поющих было очень много, называю, кого помню: Наташа Украинцева, Аслан Ахаминов, Паша Полян, Серёжа Кирпиченков, мы с Андреем Глазовским. Организацией конкурса занималась от Комитета комсомола Галка Гуськова (Галина Чмерёва). Мы с Андреем получили приз «зрительских симпатий» - огромный торт, который и съели в аудитории 1805. А через 30 лет Галя Чмерёва показала мне сохранившиеся у неё тексты наших песен.

 

Первую учебную практику именно в Сатино проходил курс перед нами. В 1972 году факультет начал капитально отстраивать базу, поэтому у нашего курса практика разделилась на два захода: общие практики в июне мы проходили в Красновидово, а в августе была топографическая практика в Крыму в Прохладном на полигоне геологического факультета МГУ.

Мне Сатино всегда нравилось больше, потому что там «есть рельеф», а в Красновидово – плоскотина, долина р. Москвы была затоплена Можайским водохранилищем. Насколько помню, один кам и один оз - вот и все геоморфологические достопримечательности. Показывал их нам Олег Анатольевич Борсук.

Практику по геоботанике вела Нина Леонидовна Соколова. Эта маленькая пожилая доброжелательная женщина в белом платочке с посохом и кирзовой полевой сумкой через плечо прощала нам очень многое, и мы старались выполнить любую её просьбу, например, залезть в низинное болото за рогозом или ещё за чем-то, задания были серьёзные. Она была неутомима, мы с ног валились, а она всё вела и вела группу по лесам, полям и болотам.

 

Конкурс песни в Красновидово оказался, пожалуй, единственным развлечением, не считая волейбола и гребли на каноэ. В конкурсе песни участвовала Ольга Темненко из группы вечерников (на факультете было тогда вечернее отделение), проходивших общегеографические практики. Она пела под Татьяну Доронину и получила первый приз.

 

В июле между практиками из студентов нашего курса был сформирован стройотряд, который строил будущую базу. Командиром был Петя Вергун, комиссаром Лёша Дорошко. Болысов, Джуха, Алик Оганесян, Алик Ермаков, Коля Любовный, Миша Коняхин, Володя Космынин, Витя Рыжов, Витя Пиманкин, Володя Павлунин – было нас человек 40. Жили мы в огромном дощатом сарае, похожем на казарму. Во дворе, где сейчас плац, на костре в огромных котлах варили для стройотряда еду наши однокурсницы Таня Кушнеревская и Люда Тен. Начальником Сатинской базы в то время был ветеран Великой Отечественной войны Дмитрий Прокофьевич Зинченко.

 

Насчёт выбора нового места для практики я слышал такую историю. После затопления долины реки Москвы в районе Красновидово стали думать, куда же переносить практику. Этой непростой задачей занялись С.С. Воскресенский, К.Г. Тихоцкий и декан факультета А.П. Капица. Тихоцкий предложил поехать на Протву в деревню Сатино, где в 1942 году после освобождения Подмосковья от немцев стояла его часть и он был начальником связи. Приехали, сели на склоне возле обелиска павшим воинам (обелиск стоял на тропинке, ведущей и сейчас к знаменитому нижнему магазину), выпили, как я думаю, коньяку и стали созерцать пейзажи, открывавшиеся перед ними. Преподаватели были разных специальностей, и всем понравилась местность с богатым набором ландшафтов, живой быстрой рекой и выразительным рельефом. Так и выбрали новый полигон.

 

Камеральный корпус в то время был одноэтажным. На факультете решили, что под ним должен быть подвал, который мы ударно и выкопали. Хранились там впоследствии старые кровати и запасы картофеля работников базы. Одна бригада стелила кровлю на преподавательском корпусе, другая асфальтировала дорожки и подъезд к базе. Витя Пиманкин профессионально управлял асфальтовым катком, поэтому дорога называлась у нас «Красная дорога имени Пи Ман Кина». 

Подвесного моста через Протву тогда не было, переходили по деревянным лавам через тот же осерёдок. И вода в реке была чистая. Помню, что армейцы ловили раков и варили их в ведре.

В это же время в Сатино проходила спецпрактику группа геоморфологов выпуска 1975. На том курсе был много ребят после армии и рабфака, старше нас лет на 4-5, и с ними я общался мало. Помню Серёгу Степанова, поскольку он тоже играл на 7-ми струнной гитаре и пел любимую свою песню Лещенко «Станочек, мой станочек». Из девушек назову Олю Белоусову, Татьяну Соколову, Татьяну Симонову, Лену Шапошникову, Иру Сягаеву, Гулю Мыздрикову. С поймы мы возвращались с рассветом, спали час-полтора и на работу.

Стройотряд всё выдержал и даже заработал по 40-50 рублей на нос. В Сатино я познакомился с Валерием Борисовичем Козловым, не догадываясь, что наша дружба продлится всю жизнь до самой Валиной гибели.

 

В августе началась геодезическая практика в Крыму. Ехали в поезде из Москвы в четырех вагонах двое суток. Наталья Васильевна Красильникова, она была в то время замдекана по учебной работе, встречала наш «весёлый» поезд в Симферополе. Я случайно услышал её разговор с нашим курсовым инспектором учебной части.

- Катя, ну как доехали?

- Все целы… и отчислять никого не будем.

 

В дороге какие-то отморозки решили обобрать нашего монгольского студента Цолмона Пунцогноровына и уже прижали в углу. Это увидел Витя Рыжов, бывщий пограничник, и в два счёта скрутил обоих грабителей и провёл по всем четырем вагонам, показав свой подвиг курсу. Цолмон Пунцогноровын впоследствии стал геоморфологом. Отец его был видным государственным деятелем. Цолмона как иностранца пускали не во все советские регионы, и он вместо производственных практик уезжал в Нью-Йорк к отцу, работавшему в ООН, и возвращался с двухкассетным магнитофоном и американскими джинсами (мечта каждого советского студента), которые пропивал с друзьями в общаге.

 

…Море, песчаные пляжи, Бахчисарай с ханским дворцом и пушкинским фонтаном, чебуречная с холодным «шампанским», пещерные города Чуфут-Кале и Тепе-Кермен, бурдюки и канистры с прекрасным крымским портвейном…

Пещерные города мы покоряли с Наташей Семухиной и Вовой Титовым, считая, что настоящие первопроходцы должны штурмовать каменные стены по-альпинистски по верёвке (посыл – сможем или нет), а на сэкономленные 10 копеек – столько стоил входной билет – можно было купить пачку сигарет «Прима».

Однажды в выходной Володя Титов, Андрей Глазовский и я отправились на Роман-Кош, высшую отметку Крыма. Переночевали в заповедном лесу, а утром нас забрали егеря, но, узнав, что мы с геофака, отпустили и даже довезли до Алушты. В другой раз под Евпаторией к нам присоединились Таня Молодцова (Глазовская) и Наташа Соколова (Зубаревич). Там, за купание в ночном море, нас арестовал пограничный наряд с собаками.

 

Практику по топографии вел военный топограф Ващалов. Его внучка Татьяна Ващалова пришла к нам в группу на втором курсе и стала бессменным нашим подвижником, чтобы собраться, попеть песни, поехать к ней на дачу или на Новый год ко мне в глухую деревню Бахтинку в Калужской области. Тут и Оля Абашкина, и Наталья Недашковская, и Валя Лисица (она с младшего курса) не отставали. В наше время серьёзный географ Татьяна Владимировна Ващалова (Лаборатория лавин и селей) проехала по магаданским и другим местам, где проводил съёмку её дед.

 

Вспомнилось, как в один из моих уже рабочих приездов на Кавказ случилась интересная история, имеющая к факультету непосредственное отношение. 

Я поехал из Чегемского ущелья в Баксанское в Поляну Азау за зарплатой на перекладных. К вечеру я добрался до какого-то аула в самом начале Баксанского ущелья, в рейсовый автобус не влез, в нём люди сидели друг на друге вместе с курами. Пришлось садиться к частнику, рубль у меня последний был. Заехали мы в какое-то придорожное кафе, водитель встретил знакомого, они взяли водки, и только через час, когда уже стемнело, поехали дальше. Водителя звали Шамиль. Оказалось, что он работал шофёром на нашей базе, и всех там прекрасно знает. Мы мчались вверх по серпантину со скоростью сто километров в час. Шины визжали на поворотах, пьяный Шамиль был в прекрасном настроении.

- Видищ, как встречают на Капказе настоящих друзей! Давай споём!

- Там, где снег тропинки заметает, - начал я.

- И лавины грозные шумят –  подхватил Шамиль и добавил: -  Эту песню здесь знает каждый мальчишка!

Стояла тёмная южная ночь, только звёзды мелькали в треугольнике Баксанского ущелья. Так мы доехали до Тырныауза. Никаких денег он с меня не взял. Я до сих пор помню этого человека и пою эту песню, подружившую балкарцев с русскими в феврале 1943 года.

 

Учёный мирового уровня профессор Георгий Казимирович Тушинский, заведующий кафедрой гляциологии был в то время на базе, и утром, сидя на лавочке, поджидал слушателей, а поговорить он очень любил. Когда собралось несколько человек - студенты и кто-то из персонала, он начал рассказывать.

- Вот видите, какая у нас прекрасная база и в каком она месте. У нас даже компьютер есть, но это очень сложная машина, и разобраться в ней может только Юра Арутюнов… А вот и он.

Юрий Арутюнов, начальник базы, уже подходил к нам, посмеиваясь, он не раз слышал эти истории.

- У нас на базе проходят международные конференции, каждый год к нам приезжают чешские энтомологи, живут в нашей гостинице, в которой есть даже камин и конференц-зал, где ведутся научные дискуссии! А вот с ветошью на базе плохо! Однажды, во время такого симпозиума я читал коллегам доклад о лавинной опасности. У меня есть такая привычка разбирать и складывать тряпку, которой я стираю с доски мел. В какой-то момент я понимаю, что меня не слушают! Продолжаю доклад, но в зале началось оживление. Я продолжаю читать доклад, перебирая в руках тряпку. Начались смешки, а потом гомерический хохот. Конечно, ничего не понимая, я перестал читать, может, где-то у меня не застёгнуто? И тут я обратил внимание на тряпку, которую держал в руках. Это…были…грязно-серые… женские… панталоны… примерно… 56-го размера! Так наши уборщицы боролись с дефицитом половых тряпок.

Юрий Арутюнов и Рэм Хохлов, тогдашний ректор МГУ, были ещё и альпинистами, и оба погибли при восхождении на пик Коммунизма на Памире.

В наших дипломах стоит подпись Рэма Хохлова.

 

Специализированная практика по геоморфологии после 2-го курса традиционно проходила в Сатино и в Карпатах.

В Сатино нами занимался профессор Воскресенский. Нет нужды представлять Сергея Сергеевича поколениям геоморфологов, которые знали его как человека, учёного и преподавателя.

В Сатино приехала Маргарита Павловна Гричук, специалист-палинолог, она учила нас отбору палинологических проб.

Нам с Серёжей Болысовым было поручено раскопать третью надпойменную террасу реки Протвы, так называемый «зандровый пояс». Пару дней мы копали шурф больше похожий на артиллерийский капонир со стенкой опробования метров в пять. Погода испортилась, пошли дожди, и мы вернулись к нашему капониру дня через два. Стенки обрушились, на дне мы обнаружили двух мышей, одна из них поедала другую, уже мёртвую. Расчищали по очереди, мне досталось копать в самом низу шурфа. Только я выбросил последнюю лопату и наклонился, подсохший песок съехал из-под дёрна и засыпал меня почти по плечи. Оба испугались, больше Серёжа, я до конца не успел ничего понять. А потом мы весело смеялись. И так же дружно прохохотали пять лет, сидя за одной «партой».

 

В Карпатах мы с Ваней Джухой были маршрутной парой, а участок нам достался на Свидовецком хребте, и лазать нам приходилось вверх-вниз по стенкам ледниковых каров с уклоном градусов в 60. В чаше кара, как правило, было озерцо с пронзительно прозрачной водой, в которой неторопливо плавали разноцветные тритоны. А вокруг простирались ровные поляны с лишайником и несколькими кустиками эфедры, соснового стланика. Краски яркие, почти ядовитые. Как-то нас втроём, Таня Ващалова была с нами, застала наверху гроза. Мы перевалили через хребет и бросились к одинокому коровнику, который показался хорошей защитой от молний, бивших вокруг нас. Час простояли в коровьем навозе по колено, пока гроза не ушла. Из-за нее мы опоздали к машине, которая приходила за студентами к определенному часу, и пришлось идти до базы пешком. Пришли в сумерках, думали, что Герман Сергеевич Ананьев, бессменно руководивший карпатской практикой, отчислит нас, но вышло наоборот. Он пригласил к себе и налил по рюмке чистого спирта.

- Разбавить или умеете? 

 

В Карпатах в первый раз я увидел надвиг, фото до сих пор храню. Потом надвигов и шарьяжей было много, но тот был первым.

Как-то Герман Сергеевич рассказал нам о бое на горе Котёл при освобождении Закарпатья в 1944 году. Мы с Ваней отправились туда на следующий день и никаких следов войны не обнаружили, только овечьи тропки. Присели на ветру, Ваня догадался оторвать дёрн, а там! - везде под дёрном россыпью лежали гильзы и целые патроны, винтовочные в обоймах, короткие толстые от ППШ. С одной стороны горы - советские, с другой – румынские.

А Вова Титов нашёл в горах немецкую каску, сквозь неё пророс куст. На пойме Чёрной Тиссы в зарослях я наткнулся на непонятное сооружение из брёвен высотой примерно с метр и длиной метра два, внутри стояла лавка около длинной смотровой щели. Догадался: бандеровская засидка.

 

На выходной день Ананьев вывозил нас в Ясеня, где мы собирались в колыбе, пили местное вино и ели шашлыки. Кто хотел, тот напивался, Герман Сергеевич не препятствовал. Так, видимо, он считал, должны геоморфологи снимать стресс после тяжёлых маршрутов. 

Скамейка из городского парка и уличный почтовый ящик остаются на нашей совести. Герман Сергеевич только улыбался, глядя, как наши могучие «армейцы-рабфаковцы» лихо грузят их в грузовик. Письма из почтового ящика мы, конечно, переложили в другой ящик.

Под конец практики Герман Сергеевич попросил продавщицу лесорубного магазина, который находился внизу под базой, завезти игристое вино. Но только для студентов! Лесорубам она вино не продавала.

 

Во Львове, возвращаясь с практики домой, наша команда напоминала банду дезертиров: Космынин в гимнастёрке с золотыми пуговицами, подпоясанный веревкой, Глазовский в ботинках 48 размера, перевязанных проволокой, Тищенко в кителе без воротника, откуда торчала серая вата, Васильев в чёрных очках. Это была последняя практика, в которой мы участвовали все вместе, дальше были производственные. Действительно, на кафедре нас считали очень дружными ребятами. Да так оно и было.

 

Зимой на 3-ем курсе наступил апогей в деятельности НСО (Научного студенческого общества). Кафедра геоморфологии взяла под свой контроль Сатинский полигон. Мощная научная команда: Иван и Константин Воскресенские, Геннадий Афанасьевич Шубин, Андрей Александрович Лукашов, Алексей Юрьевич Сидорчук, Саша Пахомов и мы младшие Серёжа Болысов, Серёжа (Сергей Иванович) Антонов, Андрюха (Андрей Владимирович) Бредихин, Миша (Михаил Александрович) Коняхин, Оля (Ольга Александровна) Белоусова, Оля (Ольга Кимовна) Борисова, Ирина Кузьмич. Возглавлял эту команду Сергей Сергеевич Воскресенский. Надо сказать, что Сергей Сергеевич, опытнейший геоморфолог, профессор, автор монографий и методичек, руководитель Магаданской экспедиции обладал редким даром выдвигать гипотезы, казавшиеся нам спорными. Во-первых, мы ничего ещё тогда не знали («невчёными» были), во-вторых, если сказать по-военному, он, как артиллерист, стрелял по расчётам, не видя куда, но точно попадал в цель. 

Одновременно с нами в Сатино работала команда эконом-географов под предводительством Александра Ивановича Алексеева по прозвищу Мальчик из-за высокого роста и обуви какого-то неимоверного размера. Эконом-географы ездили по организациям Боровского района, собирали статистические данные по населению и промышленности.

Жили мы в Ореховской избе, на другом берегу ручья, напротив незабвенного сатинского магазина, где продавалось отвратительное «Алжирское» вино. Орехов, наш хозяин, ходил на костылях, ногу потерял на Великой Отечественной. Спали на полу в спальниках, пилили и кололи дрова, топили печь. Был у нас патефон и одна пластинка, которую мы непрерывно крутили. Новелла Матвеева пела тоненьким голосом, который до сих пор звучит оттуда, издалека. Бывало, Шубин привозил магнитофон с записями авторской песни, это был настоящий праздник. Иногда мы собирались вместе, плясали в избе, катались на склоне на санках, доезжая до самого магазина. А кто-то, наверно, кроме меня, помнит, как Ваня Воскресенский привёз гуся и запёк его с гречневой кашей в деревенской печи. Однажды колонной пошли на штурм «пчёлок». Впереди шёл Лёша Сидорчук в белом полушубке и бил поварёжкой в таз. Шуму тогда наделали. На развалинах их общаги я построил дом, где сейчас собираются иногда участники того похода. 

В распоряжении геоморфологов была буровая установка УРБ-2 на базе вездехода ГАЗ-47. Был и механик-водитель. Бурили мы шнеками, а ездили на броне. На первой скважине мы никак не могли приспособить шнек для бурения, мешал фаркоп. Иван Воскресенский, посмеиваясь, произнес:

- А вы его отпилите.

Мы с Костей Воскресенским фаркоп мигом отпилили. И тут пришёл вездеходчик и показал нам лоток, по которому шнек обходит фаркоп. Вечером Костя приваривал его обратно.

Однажды в морозную ночь взбрело мне в голову покататься на вездеходе. Покатались…из двигателя воду слили, а я и не заметил. В результате прогорела прокладка под головкой блока. Эпопея с вездеходом для меня продолжилась на Бюро комсомола, которое возглавлял Иван Сергеевич Воскресенский. А на заседании кафедры мой вопрос обсуждался в разделе «Разное». Герман Сергеевич Ананьев широко улыбался, это было очень необычно, значит, у него было хорошее настроение. Он сказал такую фразу:

- Вот у Виталия Архипыча Костомахи в поле полно вездеходов, как, возьмёте его на практику, и вездеходчиком по совместительству?

Кафедра засмеялась, и меня отпустили.

 

Мне нравилась геоморфология, и теперь я смотрел на речные долины, как в открытую книгу. Особенно, когда вечерний косой свет подчёркивал мельчайшие формы рельефа, и всё это складывалось в хорошо пригнанную логичную картину, где не было ничего лишнего, достойную кисти только одного мастера - Природы.

Курсовую работу мы писали с Болысовым у Георгия Ивановича Рычагова по летним сатинским материалам. Георгий Иванович учил нас, что изучая любое явление или процесс, всегда задавайте себе вопрос «почему?» Задаю себе этот вопрос до сих пор, и уже не только по поводу процессов рельефообразования. И не всегда могу ответить на него… 

 

На первую производственную практику я с Ольгой Белоусовой и Колей Кузнецовым поехал в Среднюю Азию от Института географии АН в отряд Германа Николаевича Пшенина, выпускника нашей кафедры 1956 года. Из этого выпуска вышло несколько сильных и известных специалистов, в том числе и Наталья Георгиевна Патык-Кара, под началом которой я семь лет работал в Арктике на островах и побережье Северного Ледовитого океана и нарисовал морфоструктурную карту шельфа Восточного сектора.

Знакомство с Пшениным перевернуло моё сознание, и в научном, и в человеческом плане, я понял, чем хочу заниматься в дальнейшем. Мы попали на геологическую съёмку масштаба 1:50 000 в отроги Чаткальского хребта, в сказочную и богатейшую страну, откуда вышел и основатель нашей кафедры Иван Семёнович Щукин. Работа была непростой, на жаре, в расчленённом рельефе, на конгломератовом поле. Округлые лбы гор, причудливые формы выветривания, подвижная неотектоника, пустыни и оазисы, колорит древних исторических памятников…

К «мобилизму» я пришёл, увидев шарьяжные будины и тектонические окатыши. Когда рассказал Пшенину в конце практики свои соображения по поводу строения территории, он улыбнулся:

- Одним мобилистом стало больше.

 

Про 4-й курс вроде и сказать-то нечего, мы повзрослели, съездили в далёкие регионы, поработали над серьёзными геологическими темами, заработали первые профессиональные зарплаты. Мы уже были о себе высокого мнения. Коля Городов, например, когда на кафедре спросили, чем он занимался на практике и почему нет материалов для курсовой работы, честно ответил:

- Материалов нет, потому что я был начальником.

Курсовую я писал по Чаткалу под руководством Германа Николаевича, от кафедры со-руководителем был Герман Сергеевич, оппонентом Сергей Васильевич Лютцау, знаток речных долин, но не тектоники. Я знал, что Ананьев не мобилист, но и не фиксист, всё равно мне было тревожно. Защита проходила на кафедре. Я доложился, и наступила тишина. Я с тревогой посматривал на Ананьева, он раздумывал, что же сказать.

И вдруг вступил Лютцау:

- А правый сдвиг, это ведь с какой стороны посмотреть!

Оба Германа, забыв, что на вопрос должен отвечать я, бросились наперебой объяснять Лютцау, что такое правый сдвиг и левый.

- Да? – Сергей Васильевич ничуть не смутился. – Ну, ладно…

И мы все четверо начали облегчённо смеяться. Курсовую приняли.

 

Вспомнилась военная кафедра, на которой мужскую часть нашей группы в количестве 16 человек, обучали военной синоптике. 

Заведующим кафедрой был подполковник В.Х. Иванов, вторым по старшинству майор Канин, затем капитан Шишкин и старший лейтенант Дайнеко, их инициалов, конечно, не помню. Глядя на часового погоды Евгения Тишковца, понятно, что это были за люди: чёткость во всём, от рапорта до рисовки «кольцовок», барических карт по высотам, на основе которых составлялся прогноз погоды. Многие выпускники факультета служили потом в Советской армии офицерами на военных аэродромах, некоторые воевали в Афгане.

Самое сложное было рассчитать адиабатическую кривую, которая давала картину распределения влажности в зависимости от температуры по высотам, что влияло на образование туманов и облачности. И делалось это всё вручную и рисовалось остро отточенным карандашом. Практика по синоптике проходила в метеобюро аэропорта Шереметьево.

На Севере существовали эскадрильи «ледовых разведчиков», которые не только разведывали ледовую обстановку, но и передавали данные о погоде кораблям и самолётам. ЛИ-2, ИЛ-14 - это были короли погоды, их так и называли «Ледовик XIV». А вот как передать карту ледовой разведки или карту погоды? Существовал тогда факсимильный аппарат «Ладога», стоявший на всех судах и самолётах Севморпути для передачи карт ледовой и метео-обстановки. Это был здоровенный металлический ящик с ленто-протяжным механизмом. У нас на факультете их было два - один на 19 этаже, другой на 22. Майор Канин решил продемонстрировать работу этого агрегата, переслать газету «Правда» с одного аппарата на другой. Объясняя, он вставил газету в щель, включил аппарат, и все пошли на 22 этаж принимать донесение. Мы с Ваней Джухой задержались, кое-что туда тоже вставили и побежали догонять. Взвод военных синоптиков замер, когда из аппарата вылез номер газеты «Правда» с голой красоткой на первой полосе.

Военный язык, на котором нам преподавали «военку», изобиловал сочетаниями слов, не всегда воспринимаемых гражданским ухом. Подполковник Иванов иногда пускался в откровения и рассказывал нам, как сохранить шевелюру с помощью кефира.

 

Учение о фациях на кафедре геоморфологии читал профессор А.И. Спиридонов. Матметоды в геоморфологии профессор Ю.Г. Симонов. Спецкурсы преподавали В.Д. Быков, Н.И. Маккавеев, О.К. Леонтьев, С.С. Воскресенский, Г.С. Ананьев, Н.В. Башенина. Нефть и газ читала Л.Б. Аристархова. Учение о берегах читал Г.А. Сафьянов, а вот как назывался курс Льва Георгиевича Никифорова, не помню…хотя помню сами лекции об устройстве портов, бонов и т.п. Незадолго до смерти, Лев Георгиевич жил на Сатинской базе, был не у дел после болезни, и мы с ним много беседовали. Он начал писать картины. Я тогда носился с идеей поставить на базе часовню. Никифоров идею поддержал. Часовня называлась бы «Памяти ушедших географов».

 

Один из спецкурсов читал основатель кафедры Иван Семёнович Щукин, было ему тогда 90 лет. Когда-то в Средней Азии грузовик, в котором ехал отряд, перевернулся, Иван Семёнович получил травму позвоночника и после этого не мог поднять и повернуть голову. Читал он монотонно, переворачивая густо исписанные не скреплённые между собой листки. Мы тихо дремали. Кто-то переставал ходить на лекции, Щукин обижался и жаловался в учебную часть. Екатерина Васильевна, наш инспектор, устраивала нам нагоняй.

Один из монументальных трудов Щукина – четырёхъязычный словарь географических терминов. Однажды на лекции Иван Семёнович то ли потерял какой-то листок, то ли задумался и оторвался от текста, но он замолчал. Все проснулись.

- Забыл по-русски… по-английски… не помню, по-немецки… не помню, по-французски… тоже не помню, по-латински… помню!

Мы даже, по-моему, захлопали ему, так это поразило нас.

Вернувшись с преддипломной практики, нам с Ваней очень хотелось рассказать Ивану Семёновичу, что мы работали в тех местах, где когда-то работал он.

- Иван Семёнович, - радостно сказал Ваня, - мы с Серёжей на практике работали недалеко от Каравана…

Профессор поднял на нас глаза и размеренно, как на лекции, начал:

- В одна тысяча девятьсот четырнадцатом году я проходил там караванными тропами…

Еду в лифте, заходит Иван Семёнович. Все здороваются. Щукин достаёт из кармашка на груди картонный прямоугольничек.

- Единый!

В те времена в транспорте предъявляли единый проездной билет как раз таким способом.

- Ой, что это я, - сказал Щукин, - я же еду по вертикали, а не по горизонтали.

Байки кафедры. Иван Семёнович был ответственным за кафедральную аспирантуру. Олег Константинович Леонтьев спрашивает:

- Иван Семёнович, а как у нас обстоят дела с аспирантурой? Почему аспиранты есть, а кандидатских нет?

- В аспирантуру приходят в основном девушки. Пришла и в декрет, пришла и в декрет. А во всём виноват Иван Семёнович Щукин!

 

Дипломную практику с Колей Кузнецовым и Джухой мы опять проходили у Пшенина в Средней Азии. Отряд выдвигался из Москвы в Ферганскую долину на грузовике через Жигулёвский вал, плато Устюрт, берег Аральского моря. Помнится ночёвка под Гурьевом, где впервые появились фаланги, опасные пауки. Ловя мух, они допрыгивали до фар грузовика. Тарантулы и каракурты, сколопендры и скорпионы – это было впереди. Герман в поле чуть не погиб от укуса каракурта, а меня покусала сколопендра, во сне я ничего не почувствовал. Хорошо, что рядом не было скотомогильника.

Западный берег Аральского моря поразил дикостью и первозданностью. В обрыве чинка сверкал на солнце гипсовый пласт, по берегу были разбросаны выбеленные солнцем огромные черепа сомов. Тронешь такой череп, а оттуда вылезает скорпион и, подняв хвост, бежит куда-то, переваливаясь. Думаешь, пробежит он метр, два и спрячется, нет, видны его следочки на том бархане и на следующем.

Удивительно было встречать в этих диких местах людей. Однажды прибились к нам двое на колёсном буере. Странно увидеть в пустыне парус, и двигались они довольно быстро. Гондола была заполнена канистрами с водой.

 

Потом был Нукус, столица Кара-Колпакии, Ташкент, Бухара, Самарканд, обсерватория Улугбека, Зеравшан, Андижан и, наконец, Ош – город геологов, альпинистов и красивых женщин. В Оше начинается Памирский тракт.

Я жил в лагере Южно-Киргизской экспедиции, бил с местными геологами шурфы. На 10-метровой глубине видишь снизу только крошечный квадратик неба, в руках у тебя лопата и кайлушка с короткой ручкой, головой упираешься в стенку и пытаешься отдолбить и собрать в лопату липкую тяжёлую глину. Воздуха не хватает, лёгкие, как меха, засасывают остатки кислорода, и тут приходит сверху бадья, а с ней и свежий воздух, и ты опять дышишь, и ты жив.

Ездили с геологом Серёгой Шульгиным верхом на лошадях собирать пробы для шлихового опробования, потом я эти пробы отмывал.  Много чему научился в тот сезон, понял, что геологи – это люди «на земле», что у них своя производственная жизнь, есть план, который они не могут не выполнить, и работа их осмысленна и результативна. 

 

В октябре 1975 года в начале 5-го курса лекции по морской геофизике читал нам Сергей Александрович Ушаков - ярый мобилист и прекрасный рассказчик. Я подрабатывал в его Бюро переводов в цокольном этаже, переводя англоязычные статьи по этой тематике. Он понимал, что нам, только что вернувшимся с полей, ещё непривычна гражданская одежда после полевого брезента, и превращал лекции в беседу, ухитряясь вставлять в неё свой геофизический материал. Любил рассказывать полевые байки.

 

На 5-м курсе я пошёл работать на полную ставку в геохимическую партию «Центргеологии», которая находилась в подвале на улице Шверника напротив ДАСа. Лекции посещал только по специальности. Диплом писал опять по юго-восточному склону Чаткальского хребта, но уже с большим фактическим материалом, набранным за две производственные практики.

До 5-го курса мы были обычными студентами, учились, кто лучше, кто хуже, а когда встал вопрос о распределении, каждый стал задумываться о своём будущем. Я мечтал об Институте географии, о дальнейшей работе с Германом Пшениным и запасся гарантийным письмом от отдела геоморфологии, но на распределении выяснилось, что пришли плановые заявки и их надо выполнять, так я попал на полтора года в «Союздорпроект». Помогла мне уйти оттуда раньше срока доцент нашей кафедры Нина Георгиевна Шубина, которая преподавала морфоструктурный анализ, мой любимый предмет.

 

У Толи Зотова, одногруппника, на распределении тоже было гарантийное письмо из отдела геоморфологии ИГАНа, но представители ИГАНа опоздали, и пока Толик их ждал, его перехватили ребята из КГБ, долго уговаривали и уговорили. Анатолий Иванович Зотов окончил школу КГБ, а когда началась война в Афганистане, принимал участие в боевых операциях, выбирал с воздуха места для вертолётных площадок в горах. Погиб 18 ноября 1981 года, посмертно награждён орденом Красного Знамени. Сын его Толик родился в феврале 1982 года.

 

…Пишу эти записки в обдуваемом ветрами балке на восточном побережье Ямала. В нескольких километрах за пеленой пурги находится замёрзшая Обская губа, в которой тяжело ворочаются красные ледоколы, проводя танкеры к редким арктическим посёлкам. О таком я и мечтал, учась на географическом факультете. Но и представить не мог, что буду встречать 50-летний юбилей нашего выпуска на побережье Карского моря.

То далёкое геофаковское время предопределило все последующие события моей жизни.

 

Географам МГУ удачи и здоровья, не теряйте дороги!

                                                                                                                                         2026, Ямал